Забытые деревни

Тихо и незаметно заканчивались жизни многих наших деревень. Когда человека не стаёт, на кресте, нагробной плите остаются даты прихода и ухода из жизни, его имя, порой расскажут чем славен и как скорбят. А деревни, которые стояли веками!, уходят тихо, не оставляя после себя  памятных знаков, зарастая бурьяном, кустами. Природа быстро залатает ту рану на земле -  место, где стояла-пела-плакала деревня, затянет травой, укроет деревьями. Разве что кто-то, кто еще жив, будет помнить, что вот на этом травянистом бережочке сиживал, опустив ноги в воду, спасаясь от жары под кустами, пася коз или коров. По той, едва заметной, заросшей  дороге, ходил в лес по грибы и ягоды. А вот тут, в перелеске, попросил маму остановиться и дальше не провожать, чтобы она не видела, что за бравурной храбростью в душе не пролитые слезы расставания и страх перед неизвестной жизнью, в которой не будет ее постоянной поддержки, ее добрых защищающих рук-крыльев...
Деревни любили, за них сражались в боях, в них с любовью жили-пахали-сеяли-род продолжали...
Сообща строили дома, всех созывая "на помочь".Вместе же справляли праздники,вместе плакали, хоронили.
Вначале их подрубили колхозы, потом укрупнения. Как будто ленины-сталины-хрущевы и иже с ними задались целью уничтожить тех, кто кормил-поил Русь извечно, разрабатывая непроходимые леса,целинные места, осушая и распахивая болота, не покладая натруженных рук.
Начали из деревень уходить по одному втихомолку рано на рассвете, чтоб от людей не стыдно...И вскоре остались те, кто не мог никуда сорваться с родного места из-за возраста и привычки. Скудно доживали свой век вместе- люди, что пережили многое и помогли стране выстоять в войну, и притихшая деревня.
Вслед за молодежью, уходящей в неизвестность в поисках своей доли, подались в небытие пустеющие деревни.Так же тихо, как ее, чувствующие вину за вынужденное предательство, люди, которые строили их, оглаживая ладонями каждое, осторожно ошкуренное топором, звонкое золотистое бревнышко, прихорашивали, прибирали к праздникам, наполняли жизнью, смехом и запахом хлеба.
В полном молчании, не жалуясь, скорбно склонив свои крыши до долу,уставясь на дорогу подбитыми глазницами окон, словно выглядывая кого-то, а вдруг передумают, а вдруг сердце дрогнет и они вспомнят!, вернутся!, поправят съехавшую набекрень крышу, вставят стекла, по которым вместо дождевых слёз, заскачет зайчиками, заиграет яркими бликами утреннее солнце...снова заколосится-запоет-запляшет жизнь!
А ведь каждая деревня имела свое лицо и свое собственное имя, каждая была чьей-то родиной, и кому-то волновало душу ее название. Кто-то мечтал вернуться и зачерпнуть из родного колодца ведро родниковой, с особенным вкусом, ледяной воды, чтобы утолить накопившуюся за годы странствий жажду. Родной - родник - род - родители - порода -  слова-то однокоренные!
Мечтал вытянуться на сеновале, вдыхая терпкий, духмяный аромат скошенных родительскими руками, звонко высохших на солнце трав с лугов своего детства. А потом рано-рано проснуться от привычных  звуков утренней деревенской жизни. Пройтись по мягкой росной траве спорыша, ласкавшей и щекотавшей пятки с рождения.
По утру туман еще лежит в низинах, укутывая пушистым, скрадывающим звуки, покрывалом кусты, луга и речушку, но, проснувшееся, восходящее на небо солнце уже начинает потихоньку поглощать его.
Утренние звуки очень сокровенны. И в каждый час имеют совершенно иной звуковой и световой оттенок. По звуку и запаху воздуха можно определить какое время ночи или утра.
У нас вятские летние ночи бывали короткими. Почти белыми. До 11-12 часов можно было еще все видеть. Потом  накрывала-накатывала темень. А в три утра небосклон начинал чуть-чуть светлеть.Постепенно уходило эхо, характерное для ноч
и. Почти как у Пушкина
"Одна заря сменить другую
Спешит, дав ночи полчаса".
В моей жизни не было деревни - родительской родины, куда бы я могла поехать на каникулы. Только и числилось, что родители родились в деревнях, но с незапамятного раннего детства жили в городе.
А я до боли мечтала иметь хоть кого-нибудь, чтобы  смогла почувствовать себя человеком, как все мои одноклассники, уезжавшие на лето к бабушкам.
И когда с женитьбой маминого брата - дяди Коли у нас появилась тетя Зина со своей деревенской родней, я очень обрадовалась. Она была  красивой юной девушкой в крепдешиновом платье цвета ее серовато-сиреневых  глаз. По полю ткани были разбросаны нечастые мелкие белёсые листочки. Это воздушное платье с юбкой татьянкой и кокетливым рукавчиком фонариком до сих пор стоит перед глазами в моей памяти. Постепенно я так полюбила мою тётю Зину, что до сих пор не разлюбила. Она у меня самая славная, юморная! Её мать Арина Гавриловна Куракина стала мне второй бабушкой, к которой хоть и редко, но я все-таки ездила в гости.
-Танька, возьму тебя с собой, но при условии, что ты будешь пасти коров и пить парное молоко.
Я тряслась только от вида этих рогатых гигантов, а про то, чтобы к ним подойти и хворостиной направить куда-то... О-ёй-ёй!!! Парное молоко мне просто не лезло, я любила холодное, постоявшее в погребе на леднике и бабушка это знала. Чего не пообещаешь от радости, лишь бы взяли.


Нравилось мне просыпаться в деревне. Бабушка Аринка погромыхивая подойниками, горшками, старалась управиться поскорее с хозяйством, потому что надо с утра ехать на покос. В печи потрескивали поленья, огонь ленивым занавесом колыхался над сложенными поленьями. Почему-то в русской печи огонь неспешен. Однако бабушка спешила и утренние хлопоты за нее завершала наша бабушка Анастасия Яковлевна, если я приходила в гости в Шахъярово с ней. За колхозниками приходил старенький грузовичок, иногда пара телег, собирая немногочисленных косарей - в осноном, семьи, что хозяевам по 45-55 лет, кто не оставил свои родные избы. Они наряжались в старинные светлые платья, чтобы слепни или пауты не налетали. Приезжали под вечер с песнями и с легонца под бражкой. С устатку. Завтра так же ранёхонько они снова уедут и так каждый день -на колхозные работы.

Я до сих пор помню, как в Шахъярове, населенном одними Куракиными, были расположены дома, кто и где жил, куда ходила по воду, пока бабушка на покосе...помню вкус бабушкиной деревенской сметаны с золотистыми веснушками застывшего топленого масла , блины из печи, толченые ягоды с молоком... Помню, как приятно пахло дымом от топившихся по субботам бань.

В субботу вся деревушка в 10 дворов вымывалась так,что аж скрипела от чистоты. В основном, у них были бани по-черному. Бабушки - моя -Анастасия Яковлевна Косолапова и гостеприимно
пригласившая к себе  Арина Гавриловна Куракина как набздают пару, то в бане передвигаться простому смертному можно только по-пластунски, иначе уши свернутся в трубочку.
Как у них сердца выдерживали - одному Богу известно. Нас перемоют и исхлещут веником вдоль и поперек, а потом еще сами побалдеют. Выпихнут из горячего парного ада баньки на простор -прямо на улицу, а от тебя парок струится и такая легкость во всем теле, состояние почти левитации, что вот чуть подпрыгни и картинно, по-Шагаловски, поплывешь над заросшей мягкой травой деревенской тропочкой, как облачко, пахнущее горчинкой бани, распаренным березовым листом и чистотой мыла. Закатное солнце окрасит окна усталым золотом с багряными сполохами, куры поквохтывая, устроятся на ночь на шестах курятника,
вся деревня постепенно затихнет, укроется тёмным бархатным покрывалом ночи, рясно проколотым яркими звездами, и будут слышны только вздохи коровы во хлеву, да убаюкивающий звон вечерних цикад.
Каждый раз, когда мы ездили в Шахъярово - это было приключение с неизвестным путем, как мы преодолеем эти 50-60 км - в начале по шоссе любой попуткой, куда довезут, а потом по лесным дорожкам и неизвестно, когда добредем до Шахъярова... бог ведает. Как-то с моей бабушкой Настасьей ехали к бабушке Аринке через Слободку, что по Бело-Холуницкому тракту, от Слободки, свернув направо шли пешком километров 15-18 по незнакомым болотам, лесным дорогам, оставленным деревням Бог весть сколько. Как? Не помню. Деревень тех (Осинки, Березово или Березники, Игумново, остававшееся в стороне) уж нет и память моя растеряла во времени их имена. Тогда я была маленькой. Бабушка несла на себе сестренницу Олю и сумки, перекинутые через плечо, на которых двухлетняя Оля восседала, как на горбу верблюда. Уставала я тащить на себе поклажу, но не сдавалась. Не ревела, хотя в первое пешее путешествие  мне было лет 7-9. И тяги к непредсказуемым путешествиям-приключениям не потеряла.

Однажды приехала в город Алька  Куракина- бабушкиной младшей сестры Августы старшая дочка, бабушки Аринки племянница. Совратила меня составить ей компанию, я упросила маму отпустить к бабушке, пообещав, что наберу ягод. Ранним утром, перейдя на другой берег Вятки, мы стали ждать под мостом любой попутный транспорт. Только в обед появился трактор "Беларусь" с прицепом, который ехал до удмуртской деревни Карино. Забрались в расхлябанный прицеп, поехали. А как дальше добираться - не знаем. Хорошо, что тракторист, молоденький паренек-удмурт, вёз своего друга из Карино в Закаринье, мы его уговорили взять и нас тоже. Так преодолели еще несколько километров в кабине "Беларуси" в четвером, набив шишки из-за тесноты и ухабистой дороги.
Выгрузив нас, тракторист уехал домой навстречу заходящему солнцу. А нам надо еще 24 км преодолеть. Как? Подождав немного, мы с Алькой вышли в путь, который пролегал через дремучий лес. Мне было лет 11-12,  а Альке 15-16.
Я так устала на середине пути, что уже ни волки-медведи-змеи, ничего мне не было страшно.Я просила-умоляла Альку остановиться под любым кустом и уснуть. Комары загрызали. Живого места не оставляли, тонкая перевязь, соединяющая мой чемоданчик с ведром для ягод, в котором я несла калачи и лимонад, больно давила плечо. Но мудрая деревенская  Алька, привычная с рождения к таким пешим переходам, сумела меня убедить в продвижении вперед, давая пятиминутный рОздых под грибками, стоявшими каждые 5 км. Как мы не сбились с пути! Алька знала дорогу

Только один раз, через полчаса-час после выхода из Закаринья, мы увидели ехавшую навстречу одинокую телегу с двумя мужиками, которых спросили правильно ли мы идем. Они посмотрели на нас как на чокнутых, которые в ночь вышли в долгий путь дремучим лесом,и еще долго кричали: "Девки, дикошарые! Совсем одичали, куда на ночь-то глядя! Волки ведь загрызут. Воротитесь!". Мы об этом как-то и не думали, что зверь какой нападёт. Лето - время сытное. В самом конце я шла на автопилоте, встрепенулась, когда летучая мышь стала приземлятся мне на голову, подвязанную белым платом.

Спала я после этого путешествия-перехода наверное часов 10. И зареклась ходить по лесу, где ни одной деревни по пути. Только в самом конце мы вышли на огромное тёмное в ночи ржаное поле, которое надо было пересечь и войти в другой лес, но уже не такой длинный. Ни разу у меня в душе не возникло страха, что кто-то напасть может на нас беззащитных подростков - то ли лихие люди, случайно вышедшие так же, как мы, то ли звери... Назад, набрав ягод, мы с Алькой возвращались через Ардаши, раненько дойдя до Одинцов или Низовцев, постучались в сонное окошко дома на самом берегу Чепцы, и нас невыспавшийся молодой мужичок перевез за небольшую плату на лодке через Чепцу.

После такого путешествия у меня долго не возникало желания ехать в Шахъярово. Но не отбило до конца.

Вспомнился еще один эпидод из немногочисленных путешествий к бабушке Аринке с необычными, для городской девочки, работами и приключениями...

Как-то раз, во время гостевания - рано, часов около 5ти утра бабушка Аринка разбудила меня и позвала перенести копёшку сена. Хороша копёшка!, из-за нее я не видела ни бабушки, ни кочковатой дороги в поле, откуда за жерди, поданные через копёшку, меня тянула бабушка. Они интересно носят сено. Под копёшку бабушка подтолкнула две гладко отшлифованные жердины, с заостренными концами, на свой край она сделала перевясло из веревки и перекинула это перевясло себе через шею, как хомут, а мне такого перевясла не сделала, уверовав, что у 13-тилетней девочки руки сильные, не такие изработанные, как у нее. Мы тащили на себе эту копёшку от дальнего леса, как мне показалось - полстога сена, может с километр или два. Уже перед самым бабушкиным огородом жерди просто бесчуственно выпали из моих рук, и я больше не могла правую руку собрать в кулак - она не держала ничего,как будто пружина, помогавшая держать жердь, распрямилась и больше не хотела вновь собраться-спружиниться, бабушка начала меня ругать полорукой, городской неженкой, что, мол, несла-несла, а тут осталось всего ничего и не удержала. Пришлось мне бежать за моей бабушкой Анастасией, чтобы они вдвоем занесли копну сена до сеновала. После этого марш броска, моя рука стала слабой. Надорвалось что-то. И как бы я жила в деревне? Я бы им не смогла пригодиться.

Там жили очень выносливые и трудолюбивые люди. И еще я заметила о них, что деревенские с рождения были очень мудры. Может потому, что всю свою жизнь они низко кланялись Земле-матушке, и в благодарность она давала им силы и мудрость, а еще крепость духа. Может потому, что с детства, как только земля становится теплой, они ходят по ней босиком, сызмальства пяточками вбирая в себя силу и мудрость земли...
Греки не зря придумали легенду про Антея, набиравшегося сил от матери-земли Геи. Пока человек крепко опирается на землю, он непобедим.
Так у деревенских. Пока они живут в деревне, они на своем месте и очень сильны. В городе многие из них теряются, становятся, как все - безлико-серыми. Но им, чтобы выжить, поневоле приходилось покидать свои родные дома, наша советская система изломала их жизнь, раскурочила. Сначала прибивая их непосильными налогами и неадекватной оплатой их тяжкого рабского труда, а потом непозволением держать домашний скот. Обдирали их, как могли с последующим разорением деревень, сделав их бесправными, беспаспортными рабами.

Сколько красивых мест обезлюднели, а была бы политика государства не такой трощащей жизнь и кости крестьянина, то, может быть, каждый бы возделывал свое и жил бы в достатке. Но стало то, что стало. Тривиальна фраза, что история не имеет сослагательного наклонения. Так что если БЫ, да каБЫ  не помогут...


Зашел как-то разговор о деревенских, что, мол, многие из них стыдятся своего деревенского происхождения. Мне кажется, только глупый человек может стыдиться места своего рождения.
И не все стыдятся, просто некоторые не говорят об этом. Моя тетя Зина - вдова маминого младшего брата, родилась в деревне, она этого никогда не скрывала, я и обожаю с ней разговаривать. У нее очень необычная речь. Наш вятский диалект сохранил в себе древние славянские слова, которые могут быть понятны только вятским да историо-лингвистам)), а еще был напитан языками наших соседей - удмуртов, коим-пермяков, марийцев...

Ее мама - Арина Гавриловна Куракина позволила нам, городским детям, заглянуть и, хоть чуть-чуть, почувствовать жизнь деревни. Про себя знаю, что я бы точно в деревне не прижилась.


Нет давно уж той деревушки в 10 дворов, бабушка Аринка, упокоив свои неугомонные ноженьки-рученьки, лежит на нашем родовом некрополе - на кладбище рядом со своим зятем - моим дядей Колей, моим папой, мамой и бабушкой Настасьей. Наше слободское семейное погребальное место начиналось с горестной маминой могилы в 1978 году. Разрослось за 33 года... Бабушка Настасья ходила туда свои последние перед вечностью восемь слёзных лет зимой и летом - каждый день - поминать свою рано ушедшую дочь. Потом и ее уложили рядом с нашей мамой, ее старшей дочерью.

***

В умершие деревни изредка забредут грибники-ягодники, звонкими голосами нарушив могильную тишину уходящих из жизни улочек, разбередят их воспоминания-сны о былых днях и покинут, оставив на растерзание заунывным осенним дождям, колким снегопадам незащищенные полуразрушенные осиротелые жилища. А они будут тихонечко охать и  поскрипывать, оседая к земле под напором безжалостного ветра, огорченно хлопая створками окон, а если каменные, то прорастут сверху деревьями, как, вздыбленными от страха и одиночества, волосами. Скрипи-не скрипи - никто не услышит, не поправит, не подопрет. Могильную тишину может нарушить только гомон птиц да шум ветра в буйных гривах разросшихся вокруг деревьев.

Забыли их. Забросили
. Заставили умирать свои собственные места, те, чьи родители строили дома, мечтая, что их дети тоже построят свой дом на этой же земле, будут ее холить, пахать, засеивать, урожаи собирать, своих детей растить. Не тут-то было. Покинули свои деревни...никто не вернулся назад.  А кто, кроме них, рожденных там, любящих это место, тоскующих по своей деревушке, захочет ехать туда и восстанавливать их родину??? Может их дети? Не думаю. Для них это место - родительская брошенная родина - чужое. Они выросли не тут. Не выбегали дурь по каждой улочке-проулку, перелеску, полянам, пометив каждую рытвину слезами, или
окропив кровью из своих содранных коленок эту землю. Не их будили петухи на заре, устроив перекличку с одного конца деревни на другой. Не они лазили на черемухи по весне, чтобы ободрать это кипенно-белое великолепие, чтобы поутру просыпаться от горьковато-волнующего запаха весны в избе. Не они нанизывали буро-красные ягоды рябины на нитку и обматывали шею в несколько рядов, чтобы покрасоваться денек в рябиновых кораллах, что так приятно холодят шею.

Оставили деревню на умирание. Не оставили свое потомство там, где родились. Обескровили. Видимо, место потеряло свою магическую притягательную силу, что вдохновила предков основать свое жилье именно тут. Поэтому деревни и умерли, что их бросили те, на кого они надеялись.
Словно они чем-то провинились перед ними.
Ни памятного знака, ни таблички, ничего.

ЭПИЛОГ
 То, что я описала, собирательный образ тех деревень, в которые я попадала  как гостья. Я с добром и теплом всегда буду помнить бабушку Арину Гавриловну Куракину, которая позволила мне быть ее гостьей, почувствовать себя хоть как-то причастной к земле, на которой они родились и выросли, вырастили своих детей и привечали нас, новоявленную родню. Кормили своими изысками - вареным молоком, топленой сметаной с блинами или домашним хлебом, вкус которой вряд ли забудется.

Когда-то и мы, как эти деревни, уйдем с лица Земли. Кого-то запомнят, памятников наставят, кого-то забудут только потому, что ушли те, кто мог их помнить, не передали память наследникам-потомкам. А кого-то и вспоминать не будут. Перекрестятся, что, слава Богу, отдал наконец-то душу, перепачкав, а не вычистив ее для следующего воплощения-ношения. Подвесив ее в Вечности как грязный плащ на ржавом покореженном гвозде ...

Пряники

Пряники на кефире

ИНГРЕДИЕНТЫ
350 мл кефира
1,5 стакана сахара
2 яйца
1 ст. л. мёда
3 ст.л. растительного масла
1 ч. л. соды
4 стакана муки
ПРИГОТОВЛЕНИЕ
Для начала отдели белок одного яйца от желтка, он понадобится для помадки. Остальную часть яиц нужно взбить вместе с медом и сахаром (только оставь 3 ст. л. сахара для помадки), а потом добавить в полученную смесь кефир и растительное масло и снова немного взбить. После просей муку и постепенно высыпь ее вместе с содой ко взбитой массе и замеси некрутое тесто.
Теперь тебе нужно раскатать тесто до 1 см толщиной, выдавить кружочки (или любые другие фигурки по желанию) и уложить их на противень, предварительно застеленный пергаментом.
Отправь пряники выпекаться на 25 минут в духовку, разогретую до 180-190 градусов, и принимайся за приготовление помадки.

Для помадки тебе необходимо взбивать венчиком оставшийся белок с тремя столовыми ложками сахара до того момента, пока сахар полностью не растворится. Через 25 минут достань пряники и намажь их взбитым белком, после — поставь выпекаться еще на 10 минут. Ну вот и всё, осталось выложить прянички на блюдо и позвать друзей на чай.
Источник: https://

Прiзвище "Каркадим".

Є таке прiзвище в Украïнi – Каркадим.

Чи можуть шановнi колеги щось сказати про етимологiю або походження цього дивовижного слова?

Найвiрогiднiше щось тюрко-арабське, але що саме ?



Домик станционного смотрителя

У Риты увидела очень уютную картинку такого маленького домика! И задалась  вопросом, неужели ни у кого не возникло желания занять этот домик??? Хотя бы на лето! Охорошить его, повесить легкие занавесочки, чтобы каждое раннее утро их оттергивать по сторонам, чтобы открыть оконца для свежего воздуха, вдохнуть в оставленный домик жизнь и прожить тут замечательные теплые дни лета! Лета господнего! А потом запереть его на долгую зиму, чтобы он ждал снова своих людей, которым он давал приют, а они за это его привели в порядок!


Мне кажется, что домик прикрыл себя цветочной шалью, чтобы не так бросались в глаза старческие изъяны, заманивает к себе, возьмите меня на свое попечение, посмотрите, какие цветы растут вокруг меня!

Чепца

Снимок взят у Маргариты Копосовой
Снимок взят у Маргариты Копосовой

Величавая и могучая Чепца!!! - река Удмуртии. Для меня Чепца -  древняя дорога народа, который осваивал земли вятские по ее берегам и притокам до прихода нас - славян. Плохо, что даже удмурты хорошо не знают своего родного языка, чтобы вытянуть из глубины веков объяснение почему река носит такое название? Какую-то химерную идею насчет чепчика кто-то прилепил... Какой чепчик?, когда реке дали имя задолго до ночного чепчика Екатерины, которой приписали этимологию названия реки. Нет. Чепца должна что-то объснять на их родном удмуртском языке. Она течет из их земли, загибась причудливыми меандрами, пробивая себе путь в крутых берегах. Жаль, что я не сохранила фотографии одного удмурта, обожающего идти-брести и плыть куда угодно по его родной земле. Имя забыла, а фамилия у него удмуртская Дерменев. (по-моему дермень это часть одежды, возможно, платье на их  языке) Если найдете его страничку, получите огромное удовольствие, как у Риты, от его снимков зимних, летних - любых снимков, родной земли, увиденную его любящим глазом.

Зеленая книга

"Зеленая книга негра-Автомобилиста" или просто "Зеленая книга" была ежегодным путеводителем для афроамериканских путешественников. Она была создана и опубликована афроамериканцем, Нью-Йоркским почтальоном Виктором Хьюго Грином с 1936 по 1966 год, в эпоху законов Джима Кроу, когда открытая и часто юридически предписанная дискриминация в отношении афроамериканцев и других небелых была широко распространена. Хотя повсеместная расовая дискриминация и нищета ограничивали владение черными гражданами автомобилями, формирующийся афроамериканский средний класс покупал авто, как только мог, но сталкивался с различными опасностями и неудобствами на дороге, от отказа в еде и жилье до произвольного ареста. В ответ Грин (в переводе зеленый, отсюда название книги — зеленая или книга Зеленого) написал свой путеводитель по услугам и местам, относительно дружественным афроамериканцам, в конечном итоге расширив его охват от Нью-Йорка до большей части Северной Америки, а также основав туристическое агентство.



Многие чернокожие американцы стали водить машину, отчасти для того, чтобы избежать сегрегации в общественном транспорте. Как выразился писатель Джордж Шайлер в 1930 году,"все негры, которые могут сделать это, покупают автомобиль как можно скорее, чтобы быть свободными от дискомфорта, дискриминации, сегрегации и оскорблений".Чернокожие американцы, занятые в качестве спортсменов, артистов и продавцов, также часто путешествовали по работе.



Collapse )

Зимовские сосны (якобы, сосны Райниса)







Сосны были посажены очень давно по высокому берегу Спировки по паводковой линии воды. Райнис к ним ни одним местом не причастен. Могли бы назвать Зимовские сосны, да ведь надо чем-то привлекать туристов...  поэтому Райниса приплели. Да еще и нашу улицу Верхнюю его же именем окрестили. Верхняя — историческое название улицы, принадлежащей к Большой Зимовке. Улица была верхней дорогой к Металлисту, вернее, колокололитейному заводу Бакулева. А дорога, что шла под угор, была Нижней. Раньше въездные ворота в завод год по 1960-63 были на берегу Спировки. Так было легче разбираться, куда направить гужевой транспорт. Лошадям, а потом машинам нелегко было взбираться в гору. Там почва глинистая, насколько я помню с детства, в дождь съезжали юзом. Так же и зимой. В гору не затянешь, а под гору, лошадям только поспевай хвост уносить от таранящих их сзади саней. Мы, зимовская детвора, в распутицу часто хаживали  к соснам смотреть, как лошади оскальзываются, выбиваются из сил, чтобы вытянуть телегу наверх. Малы были и для нас это было развлечением, как ямщик и лошадь надрываются. Машины точно также с трудом преодолевали крутой спуск. А спуски с угоров в то время были по-настоящему крутые. Сейчас, глядя на фотографию дома Ольги и Пети, вообще не видно крутого уклона. В детстве мы там носились на санках и лыжах, делали нырки (по-теперешнему трамплины), летели по ним на лыжах, санках.


Collapse )

Ночные шумы соседей

Увы, проходим мы в онтогенезе

Всё то, что сложится потом в филогенез:

Ночь... Шум соседского ремонта...

Луна... Соната до-диез...

Умрешь - начнешь опять сначала...

И повторится все, как встарь:

Ночь... Сказки Первого канала...

Стучишь к соседям... И - фонарь!

Курж, иней, бус

Из разговора на ОК
Куржеветь
Курж - старинное славянское словечко. Оно до сих пор употребляется в польском языке. У них kurz, произносится курж - означает пыль. Пылесос  называется у них odkurzacz одку(р)жач. У нас курж остался только для обозначения снежной пыли. Вообще раньше было разное обозначение пыли. Курж - обычная пыль, более видная, она иногда клубилась по углам. Был еще бус. Это самая мелкая пыль. Бус мог быть мучным (его много было на мельницах, он лета в воздухе и когда все стихало, легко оседал на поверхности), бус мог быть из дорожной пыли, бус мог быть водяной пылью.
Очень мелкий дождик называли "бусенец", то есть состоящий из водяной взвеси.

Курж у нас в русском языке остался снежной пылью. А помните был глагол куриться? На дороге пыль курится. То есть курж поднимался вверх, кур(ж)ился - курился. Ж постепенно вылетела из слова. Синонимом к "куржеветь" был глагол "индеветь- заиндеветь" - покрываться инеем. К слову иней - синоним изморозь.
Изморозь -иней, изморось - мелкий дождик.
Изморось, морось -  мелкая водяная пыль. Мелкий дождик еще называли моросью. Бусенец - слово забытое. Хранимое нашими бабушками. А снежная изморозь, иней, курж - застывшая водяная пыль. ТО есть та же вода, только из жидкого состояния перешедшая в другое - твердое.

Иней - в этом слове так же индо-европейский корень. Некоторые ученые считают, что основа ин- в иней та же, что в древне-индийском ēni «сверкающий, блестящий», нем. Eis «лед»

Оба эти слова курж и иней пришли в русский язык давно и разными путями.

Солод, сусло

В моем детстве мы редко что покупали готовое. Наши родители всю еду готовили сами. Если фарш, то они его секли сечкой в корыте, положив все в такой пропорции, к которой привыкла или могла себе позволить семья. Иногда наша мама готовила нам "пельмени" почти из одной сеченой картошки. Они нам нравились! Мяса в них почти не было. Но было много лука, картошки, немного сала с прожилками мяса. И мы ели. Было горячее и было вкусно!
Но я хочу написать не о пельменях или всей еде. Хочу написать о том, как творили квас в нашей семье. По бабушкой и ее предками, научившими ее, заведенной традиции, в позднюю весну, когда все в огороде уже посажено, папа привозил домой мешок с рожью. Они с мамой ссыпали зерно в бочку, выставленную в ограде на солнышке, заливали водой и ждали, когда проклюнутся росточки на ржаных зернышках. Мама аккуратно проверяла и поворачивала зерно рукой или деревянной лопатой, чтобы все оно равномерно проросло. Когда росточки были сантиметра 3-4, мама решетом вытягивала проросшее зерно, отцеживая от воды и заносила в избу, складывала на печи, которую застилала клеенкой и по бокам делала валики, чтобы оставшаяся на зернах вода не попадала на печь. Закрывала эту кучу другой клеенкой, сверху наваливала фуфайки и всякую лопотину, чтобы этот гурт парился, томился, когда мама затапливала печь. Мама каждый день протапливала печь, неважно, было ли это жарко или нет. Открывала кучу и осторожно перемешивала проросшее зерно, называемое рощей. Затем снова тщательно укутывала. Когда роща наливалась коричневым вкусным соком, мама усаживала нас за стол, набирала каждому по блюдку рощи и мы ели! Какая вкуснота! Сочные зернышки иногда брызгали от того, что они были переполнены витаминами и перебродившим соком нерожденных стеблей ржи.
Когда все роща ставала темно-коричневой, мама открывала кучу и разравнивала по всей печи, снова натапливала избу. Теперь для того, чтобы высушить коричневые зернышки до камня. Когда роща высыхала, мама занимала у соседей жернова и, расстелив плотную положИнку на крыльце, мы перемалывали рощу в муку, называемую солодом. Как он вкусно пах! Мама аккуратно собирала его, складывала в полотняный мешочек и подвешивала в чулане на гвоздик, чтобы мыши не добрались и не прогрызли мешочек. Когда бы я ни заходила в чулан, мой нос чутко улавливал сладковатый запах солода, так вкусно пахнущего.

Когда наступало время варить квас, мама вставала рано утром, топила большую печь, уставленную чугунками с водой, заносила бутыли для кваса, мыла их, пока варила сусло из того солода, что сама приготовила. Сусло было густым, она его аккуратно помешивала деревянной длинной ложкой, а то и мутовкой. Потом в подготовленные с теплой водой бутыли мама разливала сусло вместе с наведенными дрожжами и сахаром. Ночью квас так бродил на теплой печи, что мы просыпались от залпов стрелявших пробок, летевших в потолок.

Несколько раз бывало, что наш папа досыпал в бутыль сахару и дрожжей, и из кваса получалась бражка. Как мама расстраивалась! А папа подшучивал: "Мати, это ты случайно сыпанула лишку. Пусть уж бражка выбродится. будёт мине с устатку" Но мама выливала все поросенку. "Мати, нашто ты над скотиной-то издеваёшша, погляди-ко, он ведь пьянушшой валяется. Теперь ему опохмелка нужна, а то ведь подохнет Чуня".

Летом мама квас наводила в большой бочке, положенной на бок. Была у нас такая бочка, лежавшая на подпорках, сделанных папой. В бочке был вделан старинный медный кран, через него мы наливали квас в кувшин. Ставили на стол, и каждый пил сколько хотел.

Мама нас посылала в лес за город, чтобы мы всякий раз наламывали вересу пробучить бочки. Мама нагревала в печи осколки старинных кирпичей или камень докрасна, наливала в бочку воды, туда бросала ветки вересу (так у нас называли можжевельник), бросала раскаленный камень и закрыв дырку затычкой, перекатывала бочку в одного бока на другой. Бучила с вересом, который был хорошим дезинфектором. Вымыв и подготовив бочку, мама заливала в нее все составляющие кваса и бочка настаивалась в сенях за дверью. Какой пыркий был квас! В нос шибал с такой силой, что головой крутили, чтобы прийти в себя)))